Воронежский историк Аркадий Минаков: «Как русские консерваторы спасали Родину»

Воронежский историк Аркадий Минаков: «Как русские консерваторы спасали Родину»
22 Августа 2018

Лекция о рождении в России консервативной идеологии.

Условия возникновения русского консерватизма, его особенности и роль во внутренней и внешней политике Российской империи первой четверти XIX века

Русский консерватизм в первой четверти XIX века был явлением, во многом родственным западноевроейскому консерватизму, поскольку ранние русские консерваторы разделяли основные ценности, которые были характерны и для их западноевропейских единомышленников - Эдмунда Бёрка, Жозефа де Местра, ставящих своей целью защиту ценностей идеализированного традиционного общества. В то же время идейное влияние западноевропейских мыслителей-консерваторов на их русских единомышленников было сравнительно невелико, возникновение русского консерватизма проходило параллельно с западноевропейским под воздействием сходных факторов.

Специфика русского консерватизма была обусловлена тем, что он первоначально представлял собой реакцию на радикальную вестернизацию, проявлениями и главными символами которой в XVIII - начале XIX века стали реформы Петра I, крайний (по тем временам) либерализм Александра I, вызвавший противодействие со стороны консервативно настроенного дворянства; в особенности проект конституционных преобразований, связанный с именем Михаила Сперанского; галломания русского дворянства; наполеоновская агрессия против Российской империи, Тильзитский мир 1807 года, Отечественная война 1812 года, а также попытка создания так называемого общехристианского государства в духе деклараций Священного союза, фактически лишившая Православную церковь статуса государственной (с 1817-го по 1824-й). Указанные явления и события последовательно интерпретировались русскими консерваторами как угроза, ведущая (как воспринималось в традиционалистско-консервативном дискурсе) к разрушению всех коренных устоев традиционного общества: самодержавной власти, Православной церкви и религии, русского языка, национальных традиций, сословных перегородок, патриархального быта и т.д. Процессы модернизации, разрушающие самые основы существования и деятельности базовых общественных институтов и установлений традиционного социума, носили всеобъемлющий характер. Беспрецедентность вызова порождала ответную консервативную реакцию, призванную защитить основополагающие традиционные ценности.

Несмотря на радикальную галлофобию, присущую многим русским консерваторам начала XIX века, одним из условий возникновения русского консерватизма была европеизация части российской элиты, получившей интеллектуальное и нравственное развитие в масонских ложах и западноевропейских университетах, впитавшей и критически переосмыслившей идеи Просвещения, хорошо знакомой с работами ведущих идеологов того времени: Вольтера, Монтескье, Жан-Жака Руссо, Иоганна Гердера. Без наличия тонкого слоя европейски образованной элиты возникновение русского консерватизма было бы невозможно или же проходило бы в других формах.

Консервативная идеология и практика были первоначально достоянием отдельных лиц и кружков. Тем не менее консервативное направление в целом оформилось и смогло существенно повлиять на политику самодержавной власти начиная с 20-х годов XIX века. Будучи достаточно хорошо, а порой и блестяще знакомыми с рационалистической культурой Просвещения, довольно умело используя знания, представители раннего русского консерватизма создали развитую, изощренную в понятийном отношении систему взглядов.

Исторически первыми в конце XVIII-го - XIX веке возникли течения консерватизма, ставившие своей целью борьбу с галломанией, то есть с наиболее распространенной тогда разновидностью западничества. На начальном этапе большую роль в вызревании русского консерватизма сыграли языковые споры между шишковистами и карамзинистами. Карамзинисты ориентировались в своих поисках на разговорный язык элитарных салонов, французские языковые и культурно-поведенческие стереотипы, шишковисты же выступали за общенациональный язык, не только очищенный от иностранных слов и опирающийся на традицию, восходящую к церковнославянскому и древнерусскому литературному языку, но и тесно связанный с языком простонародья: крестьянства, купечества, духовенства, мещанства. Причем позиция Шишкова и шишковистов была отнюдь не столь архаичной и проигрышной, как ее обычно представляют. В свое время Юрий Тынянов заметил, что Николай Карамзин, занимаясь созданием «Истории государства Российского», в известной мере выполнял языковую программу Шишкова. Стиль шишковских манифестов в модифицированном виде сохранялся вплоть до 1917 года, став одним из основных средств идейно-политического воздействия монархической власти на народ.

В ходе дискуссии между шишковистами и карамзинистами консерваторы оттачивали аргументацию против галломании, шире - западничества. Галломания значительной части русского дворянства послужила провокативным фактором для вызревания изначальной модели русского консерватизма. Франция, ее язык и культура, воспринимались в консервативно-националистическом дискурсе как воплощение мирового зла, породившее кровавую революцию и якобинский террор. Консервативно-националистическая риторика вызвала к жизни совершенно карикатурные, вызывающие отвращение и смех образы французов, знакомые нам по лубкам Ивана Теребенева 1812 года. Франция и французы представали в сознании русских консерваторов как полная антитеза России и русским. Александр Шишков изображал Францию как некое зачумленное место, страну, судьбу которой необходимо предоставить самой себе, предварительно изолировав ее от внешнего мира. Одна из причин, по которой ряд консерваторов (великая княгиня Екатерина Павловна, Николай Карамзин, Федор Ростопчин) приняли самое активное участие в устранении либерального реформатора Михаила Сперанского, заключалась наряду с прочими причинами в том, что он воспринимался ими как центральная фигура ненавистной русским патриотам французской партии.

Дискуссия о старом и новом слоге привела к достаточно успешной попытке конструирования консервативно-национальной традиции не только в сфере языка. Александр Шишков сформулировал некоторые основные аксиомы нарождавшегося русского консерватизма: недопустимость подражательства революционным и либеральным западноевропейским образцам, необходимость опоры на собственные традиции (языковые, религиозные, политические, культурные, бытовые), патриотизм, включающий культивирование национального чувства и преданность самодержавной монархии. Следует подчеркнуть, что данный вариант консервативной идеологии в первое десятилетие XIX века носил оппозиционный характер, противостоял либеральной идеологии, характерной для Александра I и его ближайшего окружения (членов «Негласного комитета», Михаила Сперанского). Чрезвычайно показателен также был и первоначальный общественный статус Александра Шишкова и его единомышленников - Федора Ростопчина и Сергея Глинки. В первые годы XIX столетия два первых консерватора пребывали в опале и вынуждены были сосредоточиться лишь на литературной деятельности, третий же вплоть до начала выпуска журнала «Русский вестник» (с 1808 года) не играл никакой существенной политической и общественной роли. Ситуация изменилась в 1807-м, когда под влиянием военных поражений в антинаполеоновских коалициях 1805-го и 1806-1807 годов русское дворянское общество захлестнула волна национализма, имевшего отчетливые консервативные акценты.

Перед Отечественной войной общественный статус бывших оппозиционеров радикальным образом изменился. По инициативе великой княгини Екатерины Павловны, обаятельной, умной и крайне честолюбивой сестры императора Александра I, являвшейся бесспорным лидером консервативной группировки при дворе, они заняли ряд влиятельнейших государственных постов, получили реальную возможность влиять на ключевые внутри- и внешнеполитические решения императора Александра I. В кадровой политике, по сути дела, произошел тектонический переворот: вопреки своим либеральным установкам Александр I вынужден был сблизиться с русской партией; вторым по статусу человеком в империи стал Александр Шишков, получивший после опалы Сперанского должность государственного секретаря и выступивший фактически главным ритором-идеологом и пропагандистом Отечественной войны, поскольку именно он был автором большинства манифестов и указов, обращенных к армии и народу. Генерал-губернатором Москвы, наделенным исключительными, фактически диктаторскими полномочиями был назначен Федор Ростопчин. Его афиши наряду с манифестами Шишкова стали первым опытом массового внедрения консервативно-националистической мифологии в сознание всех сословий второй столицы и ее окрестностей. Военно-политическая роль Ростопчина оказалась чрезвычайно велика: именно он был главным организатором пожара Москвы, имевшего стратегическое значение, поскольку сожжение древней столицы объективно предопределило разгром Великой армии Наполеона.

Эффективным и популярным пропагандистом консервативно-националистического толка выступил Сергей Глинка, получивший 300 тыс. рублей - гигантскую по тем временам сумму - на издание журнала «Русский вестник», ведущего эффективную военную пропаганду. В годы войны на первый план выдвинулась еще одна ключевая фигура русской партии - Алексей Аракчеев, проявивший себя в предвоенные и военные годы как выдающийся военный и политический организатор. Он исполнял должность почти единственного секретаря государя во время Отечественной войны и был единственным докладчиком у Александра I практически по всем вопросам: военным, дипломатическим, управлению, снабжению армии и т.п., ведя грандиозную работу, без которой невозможно были бы успешные военные действия против Наполеона. Такова же была его роль и в кампании 1813-1814 годов.

События 1812-го сыграли огромную роль в становлении русского консерватизма. В советской исторической литературе бытовал тезис о том, что декабристы были детьми 1812 года и что сам декабризм явился порождением Отечественной войны. С ничуть не меньшим основанием то же самое можно сказать и о русском консерватизме. Консерваторам представилась беспрецедентная возможность для озвучивания своих идей - что и было сделано в манифестах Александра Шишкова, статьях Сергея Глинки в «Русском вестнике» (который, в сущности, занимался пропагандой основных идей Шишкова и Ростопчина - покровителей журнала и авторов публиковавшихся там материалов), афишах Ростопчина.

Анализ вклада основных идеологов и практиков русского консерватизма в события 1812 года и сопутствующие ему годы показывает, что именно 1812-й стал решающим в становлении данного идейно-политического направления. Одно из течений русского консерватизма, изначально имевшее галлофобскую направленность, оказалось максимально востребованным именно в канун Отечественной войны 1812 года, причем нужда в нем была столь велика, что из маргинального течения оно превращается в стержневое, вытеснив те идеологические представления, которые были характерны для просвещенного абсолютизма и александровского либерализма. Колоссальный идеологический сдвиг, который произошел за считанные годы, может быть объясним только той исключительной ролью, которую сыграли русские консерваторы в 1812 году в условиях национальной мобилизации. Вызвав к жизни обостренное осознание русской этничности, галломания (и, соответственно, галлофобия) дала мощь и силу русского консерватизму. Напомним, что в том же году одновременно была скомпрометирована и потеряла политическое влияние знаковая для либерализма первого десятилетия XIX века фигура Михаила Сперанского.

В разгроме конституционного проекта Сперанского (1809) русские консерваторы сыграли определяющую роль. В 1810-1820-х годах в лоне русского консерватизма вызрела концепция самодержавия как проявления национального, самобытного русского духа. Русские консерваторы выступили категорическими противниками ограничения самодержавия. Обосновывая самодержавную форму правления, они использовали аргументы религиозного характера, а также указывали на соответствие самодержавия народному характеру и природно-климатическим условиям России. Особенность русского консерватизма заключалась в беспрекословной ориентации на верховную власть, использование ее политических и административных рычагов, а не на создание собственной политической организации. Выполнение своих программных требований консерваторы переадресовывали монарху.

Система православных ценностей оказала существенное воздействие на формирование русского консерватизма, оказав блокирующее действие на процесс рецепции иноконфессиональных консервативных западных доктрин. С 1824 года монархическая власть более не ставила под сомнение статус Православия как господствующей религии, а русский консерватизм отныне базировался исключительно на Православии.

Существенной составляющей раннего русского консерватизма был национализм. По своим исходным интенциям он был призван противостоять чужеродным модернизационным процессам и ставил своей целью законсервировать традиционалистское настоящее. Но, как и национализм, сопровождающий и активизирующий модернизацию, он оперировал понятием мессианского коллективного субъекта, апеллировал к определенным этническим ценностям, конструировал собственную традицию, селективно интерпретируя факты исторического прошлого. Русская история с момента возникновения русского консерватизма стала рассматриваться его идеологами как одна из основных опор консервативно-националистического самосознания. Не случайно Николай Карамзин и Сергей Глинка были создателями обобщающих трудов по русской истории. Примеры из идеализированной версии русского прошлого первоначально призваны были излечить галломанию русского дворянского общества. Благочестивые русские цари, патриархи и святые герои-избавители от Смуты XVII века, Суворов - постоянные фигуры в создаваемом консерваторами пантеоне. Исторический опыт для консерваторов - опыт выживания в периоды жестоких кризисов и апелляция к славным воинским победам. По сути дела, консерваторами начал создаваться своего рода культ светских святых, призванный преобразить русское общество в консервативно-националистическом духе. Мифологизированная таким образом русская история с тех пор стала неотъемлемым компонентом практически любой русской консервативной доктрины.

Из-за националистической составляющей русский консерватизм оказался в целом малоприемлем для полиэтнического правящего слоя и несовместим с имперским универсализмом, насаждаемым абсолютистской властью, - и здесь одно из объяснений, почему карьера Шишкова и Ростопчина резко оборвалась по окончании Отечественной войны 1812 года, когда отпала необходимость в общенациональной мобилизации. Русский консерватизм с националистической окраской использовался в прагматических целях, и власть отказалась от него, как только непосредственная опасность для нее миновала. Кроме того, национализм не мог не противоречить принципу сословности.

Выходом из такого положения стала интерпретация консерваторами крепостного права как оптимальной формы существования русских в единой патриархальной семье. Причем в консервативной идеологии сохранялась необходимость естественного неравенства и иерархии, но, с другой стороны, народ не воспринимался как принципиально чуждый дворянской элите, более того, низшие сословия могли расцениваться как носители национальных нравственно-религиозных ценностей, в отличие от подвергшегося иностранному разлагающему влиянию дворянства.

Не случайно в рамках консервативно-националистического дискурса был задолго до славянофилов достаточно остро поставлен вопрос о социокультурном расколе, инициированном реформами Петра I. Восприятие русского народа как единого иерархического целого позволяло националистам-консерваторам обращаться со своими идеями не только к образованному дворянскому обществу - через «Русский вестник», «Чтения в Беседе любителей русского слова», но и к простонародью - посредством манифестов Шишкова и афиш Ростопчина.

Консерваторы, как правило, не были сторонниками отмены крепостного права. Некоторые из них принципиально выступали против отмены крепостного права, мотивируя свою позицию тем, что крепостное право представляет органически сложившуюся в течение длительного времени опору самодержавной государственности и часть уклада народной жизни. Оно является, по сути дела, формой патриархальной семьи, где помещики играют роль добрых и попечительных родителей, а крестьяне, соответственно, послушных и благодарных детей. Помещики не заинтересованы в разорении крестьян, напротив, условие процветания помещиков - благополучие их крестьян.

Более сложные представления по крестьянскому вопросу имелись у консерваторов (Николай Карамзин, Сергей Глинка, Александр Стурдза), которые прошли при становлении своих взглядов известную школу либерального мышления. Как правило, они не отрицали того, что крепостное право является социально-экономическим и моральным злом, которое в перспективе должно исчезнуть из русской жизни. Однако в конкретной ситуации Александровского царствования они предлагали воздержаться от каких-либо серьезных изменений, поскольку отмена крепостного права должна была привести к обнищанию как крестьянства, так и дворянства и в конечном счете - к социальной революции. С их точки зрения, была необходима масштабная программа просвещения крестьянства, которая стала бы необходимым условием подготовки отмены крепостного права. Впрочем, именно такая часть программы, реализация которой могла бы способствовать смягчению социальных противоречий и уменьшению издержек Великой реформы, так и не была осуществлена правительством вплоть до начала масштабных преобразований. В целом же можно констатировать, что воззрения русских консерваторов на крестьянский вопрос зачастую были более умеренными и примитивными, чем у правительственных кругов, взявших курс на подготовку отмены крепостного права путем частных мер (имеется в виду реформа государственной деревни, указ об обязанных крестьянах и т.д.). Вообще, в чем и преуспели русские консерваторы, так не в позитивных программах, а в своих объяснениях, почему крестьян в настоящий момент нельзя освобождать, а также в своих оценках негативных последствий освобождения, если оно все же произойдет. Здесь стоит отметить уникальность нереализованного проекта отмены крепостного права, разработанного Аракчеевым по распоряжению Александра I в 1818 году. Его появление было обусловлено лишь феноменальной исполнительностью Аракчеева, которого невозможно было заподозрить в симпатиях к либерализму на всем протяжении его карьеры.

Консервативно-националистические настроения и взгляды начала XIX века объективно оказались необходимым политическим инструментом для победы в Отечественной войне 1812 года и преодоления галломании у части дворянского высшего общества. Святейший патриарх Московский и всея Руси Кирилл на XVI-м Всемирном русском народном соборе в октябре 2012 года отмечал: «В годину наполеоновского нашествия на первое место выдвинулась проблема защиты русской культуры, культурной идентичности на фоне глобального натиска франкоцентризма, французского языка и культурных стандартов. Не случайно именно после победы над Наполеоном произошел бурный расцвет русской культуры, русской философской мысли, наступил золотой век Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Николая Гоголя, Алексея Хомякова, Ивана Киреевского. Творцам русской культуры была необходима победа, чтобы отойти от подражания образцам Парижа и Версаля и обрести веру в силу собственного народа».

Анализ взглядов ранних русских консерваторов показывает, что, несмотря на определенную нечеткость представлений, существенные противоречия между отдельными их группировками, они тем не менее смогли выработать идеологическую систему, которая оказала существенное воздействие на все последующие поколения русских консерваторов. Система содержала все основные элементы более зрелых консервативных доктрин, отличаясь от них, пожалуй, более последовательным и органичным антилиберализмом и антидемократизмом (в воззрениях ранних русских консерваторов, к примеру, не содержится даже намека на привнесенные славянофилами в позднейший русский консерватизм идеи народной монархии со всесословным законосовещательным Земским собором, учения о бюрократическом средостении, отделяющем царя от верноподданного народа, пристального интереса к крестьянской общине - как носительнице патриархальных ценностей и т.п.).

Течения раннего русского консерватизма 

Наиболее яркими и известными представителями церковного консерватизма в начале XIX века являлись епископ Иннокентий (Смирнов), митрополит Серафим (Глаголевский), архимандрит Фотий (Спасский), митрополит Евгений (Болховитинов), инок Аникита (в миру - князь Сергей Ширинский-Шихматов). Церковный консерватизм не ограничивался рамками клира, его носителями могли быть миряне (Александр Шишков, Михаил Магницкий, Александр Стурдза, графиня Анна Орлова-Чесменская). Для течения было характерно напряженное и драматичное противодействие западным идейно-религиозным влияниям, прежде всего просветительским идеям и масонству, деизму и атеизму. Можно также отметить достаточно явно выраженное убеждение в особом пути России, связанным с Православием, отличающем ее от Запада и Востока. Представители церковного консерватизма остро осознавали уникальность своей религии. В отличие от старообрядчества с его тотальным антизападничеством и неприятием петровской революции, церковный консерватизм представлял собой более мягкий вариант. Церковный консерватизм не мог быть тождествен учению Церкви, как оно складывалось в более ранние периоды. Он был реакцией на вызов Просветительского проекта и косвенно связанных с ним явлений - таких, как фактический отказ от православного характера Российского империи, произошедший после 1812 года и продолжавшийся до 1824-го.

Для течения была характерна лояльность существующей монархической власти, что не исключало ее резкую критику, когда, с точки зрения носителей данного направления, «попирались интересы Церкви», нарушалась «чистота веры», разрушалась нравственность, возникала угроза ослабления Православия в результате распространения неправославных и антиправославных учений.

Отметим также, что для церковного консерватизма было характерно почти полное отсутствие интереса к экономической и национальной проблематике. Если говорить о попытках представителей указанного направления влиять на жизнь светского общества, то они в основном сводились к мерам запретительного характера в отношении неправославных и антиправославных течений, неприятию радикализма и либерализма, причем последние часто приобретали в сознании церковных консерваторов некую апокалиптическую, если не прямо фантастическую окраску (так было характерно, к примеру, для архимандрита Фотия (Спасского). Позитивная программа церковных консерваторов имела узкоконфессиональный характер, обычно ими подчеркивалась необходимость широкого распространения православного образования в качестве наиболее эффективного противовеса неправославным и антиправославным влияниям. Кроме того, церковные консерваторы считали недопустимым в тех конкретных условиях перевод Библии на русский литературный язык вместо церковнославянского, что подрывало сакральный характер Священного Писания. Имел место и напряженный интерес к проблемам нравственности и необходимости следовать бытовым традициям в той степени, в какой они были связаны с Православием. Этническая русскость течением обычно не акцентировалась. Оно скорее носило имперский, универсалистский, нежели националистический характер. Церковный консерватизм особенно ярко проявил себя в первой половине 1820-х годов. Некоторые его представителя сыграли очень значительную роль как в истории русской культуры, так и Церкви, например, известный поэт-архаист князь Сергей Ширинский-Шихматов, принявший монашество с именем Аникита, сыграл большую роль в возрождении русского монашества на Афоне. Его миссия в аристократической среде начала XIX века аналогична миссии святителя Игнатия Брянчанинова в более позднее время. Вне влияния идей и практик православной оппозиции трудно представить духовную эволюцию Филарета (Дроздова), пожалуй, самого крупного богослова и влиятельного деятеля РПЦ в XIX веке. Влияние Православия на русский консерватизм было исключительным.

С церковным консерватизмом было достаточно тесно связано течение светского, православно-самодержавного консерватизма. Наиболее видными его представителями являлись Александр Шишков (с 1803 года), Михаил Магницкий, Александр Стурдза. Проблемы веры приобретали во взглядах представителей течения ярко выраженный политизированный характер. Православие в их воззрениях приобретало характер идеологии, противопоставляемой модным в то время экуменическим утопиям. Отсюда - постоянная политическая борьба с высокопоставленными мистиками и масонами вроде министра духовных дел и народного просвещения Александра Голицына.

Представители православно-самодержавного консерватизма, в отличие от церковных консерваторов, выходили за пределы узкоконфессиональной проблематики. Их воззрения охватывали широкий спектр общественно значимых вопросов: постановка вопроса о национальном образовании, о характере подлинно самодержавной власти, об отношениях Церкви и государства, вопросы цензуры, русского права, самобытной национальной культуры, опирающейся прежде всего на определенные языковые традиции, сословный вопрос, университетская политика, вопросы внешней политики и т.д.

Михаил Магницкий одним из первых напомнил верховной власти забытую к тому времени идею: «самодержавие вне православия есть одно насилие», то есть деспотизм. Речь шла о так называемой симфонии властей, восходящей к новеллам императора Юстиниана и наиболее подробно в дальнейшем разработанной в трудах архиепископа Серафима (Соболева) и Михаила Зызыкина. Для православно-самодержавных консерваторов было свойственно категорическое неприятие конституционализма и либерализма, Просвещенческого проекта как такового. Они совершенно сознательно старались исключить из преподавания рационалистическую философию и естественное право как дисциплины, подрывающие основы самодержавной власти и православной веры.

Если мысль об особой православной культуре содержалась в воззрениях церковных консерваторов скорее имплицитно, то представители православно-самодержавного течения превратили идею сочетания истин веры с истинами науки в государственную политику, попутно решив по-своему проблему воспитания в национальном духе (что произошло, впрочем, уже в царствование Николая I в результате деятельности министров народного просвещения Александра Шишкова и Сергея Уварова).

Национализм в их воззрениях и действиях прослеживается весьма четко: Шишкова можно считать одним их тех идеологов, кто впервые стал конструировать националистическую традицию. Что же касается Магницкого, то вполне определенно можно утверждать, что в своих действиях на определенном этапе он совершенно открыто руководствовался национальными симпатиями и антипатиями, преследуя в Казанском университете, где он был попечителем учебного округа, так называемую немецкую партию. Вопрос об опасности национализма для имперского универсализма ими, как правило, не ставился, однако их взгляды и соответствующая практика явно вызывали опасения у Александра I. Культурный национализм был для представителей православно-самодержавного направления одной из важных идейных традиций. Но, повторим, на конфронтацию с имперским принципом представители течения не шли.

С известного рода оговорками к православно-самодержавным консерваторам можно причислить Николая Карамзина после 1811 года, когда великий мыслитель, историк и писатель, проделав длительную эволюцию, практически полностью отошел от либерализма и западничества, создав наиболее полный и разработанный консервативный проект первой четверти XIX века - «Записку о древней и новой России», изложив в нем оригинальную концепцию самодержавия и взгляд на роль Православия и русских традиций в истории России. В отличие от Шишкова и Магницкого, Карамзин был чужд масонофобии и крайнего антизападничества, отнюдь не был активным борцом с идущим с Запада мистицизмом. Здесь, очевидно, сказался его былой опыт либерализма, масонства, увлечения культурой Запада.

В деятельности Федора Ростопчина совершенно определенно прослеживается то, что можно обозначить как русско-националистический консерватизм. Националистическая составляющая определенно доминировала в его воззрениях (что до известной степени - речь идет скорее об акцентах! - отличало его взгляды от взглядов консерваторов православно-самодержавного направления). Разумеется, появление русско-националистического консерватизма было спровоцировано не только галломанией русского общества, но и наполеоновской агрессией, объективно носившей антирусский характер. Уступая по теоретическому уровню вышеперечисленным мыслителям, Ростопчин, мало рассуждая о православной вере и церкви, о самодержавии, оказался одним из ярких творцов русской консервативной националистической риторики. Упор на русское национальное начало, агрессивное неприятие французского, которое одновременно выступало синонимом либерального и революционного, - характерные черты того варианта консервативной идеологии, что связан с взглядами Ростопчина. Подчеркнем еще раз - его взгляды особенно ярко демонстрируют то, что можно обозначить как русско-националистический консерватизм; подобные взгляды можно обнаружить и у других консерваторов, например, у Шишкова, хотя и не в столь концентрированной форме.

В русском консерватизме указанного периода имелись и течения, связанные с масонством. Оговоримся сразу: масонство - очень пестрое и противоречивое явление, не сводимое к одному идейному знаменателю. Однако нельзя не заметить, что в масонстве Александровской эпохи существовало несколько направлений, имевших достаточно четко выраженную консервативную и даже националистическую окраску. Для масонства в духе журнала «Сионский вестник», издаваемым Александром Лабзиным, наряду с приоритетом внутренней Церкви над внешней, отрицанием церковной обрядности, ставкой на надконфессиональную мистику и экуменизм, были характерны некоторые принципы, вполне родственные консервативным: приоритет монархии, критическое отношение к рационалистической философии Просвещения, культ нравственности. Но если в данном случае можно говорить лишь о некоторых элементах консервативного мировоззрения, то гораздо определеннее была ситуация с консервативным крылом русского розенкрейцерства того времени. Обычно его крупнейших представителей вроде Осипа Поздеева, Павла Голенищева-Кутузова называли не иначе как ультраконсерваторами и обскурантами. Исходя из положения масонской доктрины, они признавали господствующее положение Православной церкви, поскольку она являлась государственным институтом, а с их точки зрения, лояльный подданный, если он признает государство, стремясь к стабильности и порядку, должен быть членом внешней Церкви. Более того, на словах они отвергали противопоставление внутренней Церкви внешней. Будучи антилибералами, противниками Михаила Сперанского, розенкрейцеры ратовали за жесткий контроль над общественной жизнью и умонастроениями, проповедовали антиреволюционный и антилиберальный изоляционизм.

Были в русском масонстве того времени и носители националистических умонастроений. К таковым принадлежал Дмитрий Рунич. Ему было свойственно осуждение Петра I за отказ он народных традиций и привычек, разрушение русской национальности. Тем не менее изуродованная Россия, с точки зрения Рунича, сохранившая свою самобытность, должна была преобразовать Европу, разложившуюся под воздействием рационалистической философии и вольнодумства, спасти и возродить человечество, так как русский национальный дух отличается от всех других народов.

Вместе с тем нуждается в серьезном переосмыслении мистико-космополитическое направление общественной мысли протестантского толка, связанное с именами Александра I (на определенном этапе), Александра Голицына, которое ассоциируется с деятельностью Библейского общества, Священного союза, министерства духовных дел и народного просвещения, попыткой реализации социальной утопии «евангельского» или «общехристианского государства» (термин Елены Вишленковой). Будучи официальной идеологией, имевшей поначалу либеральную окраску (для нее было характерно провозглашение равенства людей перед Богом, идея веротерпимости, уравнения конфессий, отказ от государственного статуса православной религии, филантропия и прочее), мистико-космополитическое направление со временем под влиянием политических обстоятельств (событий 1819-1821 годов, когда по Западу прокатилась революционная волна) мутировало в антилиберальное и антиреволюционное течение. Христианская, стабилизирующе-консервативная составляющая данной идеологии вышла на первый план, что привело к резкому ужесточению цензуры, жестким попыткам внедрить принципы конфессионального образования в светских учебных заведениях, гонениям на либерально настроенную профессуру, ограничению университетской автономии, одобрению запрета масонских лож и т.д. Впрочем, нетерпимое отношение к православной оппозиции и иезуитам-традиционалистам было продемонстрировано представителями направления и до начала революционной волны.

Но и либеральный, и консервативный варианты данного направления объективно имели антиправославную направленность, что вызвало сильнейшее сопротивление со стороны православной оппозиции. Самодержавная власть рассматривалась им не как порождение национальной истории, а как политическое орудие для воплощения в жизнь утопии надконфессиональной власти, призванной защитить Европу от распространения подрывных учений и революционных потрясений. Разумеется, такой вариант консервативной идеологии не мог иметь в принципе русской национальной окраски. То был государственный космополитизм, на определенном этапе обретший достаточно ярко выраженный консервативный акцент. Именно отмеченная выше нетрадиционность данного направления предопределила его быстрый политический крах и переход, уже в следующее царствование, к иной идеологии.

Помимо основных течений, которые явно доминировали, можно выделить католический консерватизм (характерный для политической группировки, формировавшейся под влиянием проповеди иезуитов-традиционалистов и в особенности деятельности Жозефа де Местра). У него имелись общие черты с русским церковным православным консерватизмом - неприятие просветительской идеологии, экуменизма, библейской политики, критика учебных заведений, устроенных по протестантскому образцу, требование введения конфессионального образования в противовес светскому, борьба с масонством и либерализмом и даже галломанией (последнее было характерно для де Местра). Однако имелись и существенные отличия, которые исключали даже тактический союз с церковными или православно-монархическими консерваторами. Консерваторам католического толка было свойственно монархическое охранительство, однако самодержавная власть в России трактовалась ими либо как варварская, либо как единственный европеец в варварской стране (в данном случае позитивная оценка относилась к личности Александра I). Следует подчеркнуть и резко отрицательное отношение представителей данного течения к Православию, публично, впрочем, тщательно вуалируемое. Католические консерваторы исходили из необходимости обратить Россию в католичество, разумеется, с одновременным признанием власти папы Римского. Сама Россия («нецивилизованная страна»), как и русский народ, рассматривались большей частью как пушечное мясо, которое надлежало использовать в интересах папы и европейских католиков-роялистов. В более поздний, нежели рассматриваемый, период в наиболее концентрированной форме подобные умонастроения нашли отражения в первом «Философическом письме» Петра Чаадаева.

Мы затронули основные течения в русском консерватизме первой четверти XIX века. Их взаимодействие и борьба определили идейную атмосферу того времени, дальнейшую эволюцию русского консерватизма. Разумеется, выделение течений условно. Консервативная идеология и практика являлись достоянием отдельных лиц и кружков и были по преимуществу дисперсны, неотчетливы и аморфны, иногда трудноотличимы от других направлений общественной мысли, что было естественно на этапе становления нового идейного направления в условиях авторитарного государства. Тем не менее опыт предлагаемой типологии представляется полезным для историков русской консервативной мысли.

В заключение скажем, что русские консерваторы первой волны были талантливыми во многих отношениях людьми, как правило, великолепно образованными и ничуть не уступающими по силе интеллекта своим либеральным и радикальным оппонентам. Наследие ранних русских консерваторов в зародыше содержит практически все основные идеи, характерные для зрелого русского консерватизма.

Русский консерватизм создавался литературно одаренными людьми. Помимо очевидных классиков первого ряда - Гавриилы Державина, Николая Карамзина, Ивана Крылова, подавляющее большинство создателей русского консерватизма также оставили довольно значительный след в русской литературе и культуре. В меньшей степени такое можно сказать о Ширинском-Шихматове, Шишкове, Ростопчине, Глинке. Православно-консервативная составляющая золотого век русской культуры только в наши дни открывается исследователями (например, в трудах Марка Альтшуллера). В значительной мере именно они формировали творческую почву золотого века и оказали прямое или косвенное влияние на зрелого Александра Пушкина, Василия Жуковского, Николая Гоголя, Сергея Уварова, славянофилов. Невозможно представить себе развитие русской исторической науки без имен Карамзина и Глинки, создавших именно консервативную, православно-монархическую версию русской истории.

Политика графа Уварова в области просвещения и цензуры (фактически он явился создателем российской системы университетского и школьного образования) во многом была повторением и развитием тех идей и практик, которые развивали Александр Стурдза, Александр Шишков и Михаил Магницкий. А унификация русского законодательства, осуществленная зрелым Михаилом Сперанским, реализовывала консервативные идеи Карамзина о русском праве, развитые в «Записке о древней и новой России».

Ранние русские консерваторы выступили главными идеологами Отечественной войны 1812-го и внесли огромный вклад в победу над Наполеоном. По справедливости их следует называть детьми 1812 года. Во многом благодаря их влиянию галломания была существенно ограничена, а Николай I ввел русский язык как обязательный для аристократии.

История становления русского консерватизма свидетельствует о прямой зависимости данного феномена от исторического, географического и национального контекста. Содержание консервативной идеологии на практике оказалось довольно плюралистичным и конфликтным. Консерватизм ни в России, ни в мире никогда не являлся универсальной идейной системой с четко очерченной системой взглядов. Однако в русском консерватизме все же достаточно четко прослеживается магистральное направление, которое возникло и оформилось под воздействием нескольких основных факторов русской истории. В первую очередь речь идет о влиянии православной религии на все стороны жизни общества - от быта до политики. Огромную роль также играл идеал мощного централизованного иерархического государства, который исторически сформировался в национальном сознании в силу больших пространств и военных угроз со стороны Запада и Востока, необходимости вести оборонительные войны, требующие колоссального напряжения и сплоченности от государства и народа. Наконец, большую роль в формировании русского консерватизма сыграло сознательное неприятие западноевропейской культурно-религиозной традиции - русское антизападничество (не все течения русского консерватизма носили антизападнический характер, однако они никогда не были господствующими в самой консервативной среде).

Соответственно, на всех этапах развития русского консерватизма главным его течением изначально было то, для которого приоритетными ценностями выступали православие, централизованное государство, имперский патриотизм и на определенных этапах - русский национализм. Наиболее развитые, классические формы русского дореволюционного консерватизма в целом являлись своего рода теоретически развернутым обоснованием формулы «Православие - самодержавие - народность» (если кто-то считает термины «самодержавие» и «народность» архаичными и устаревшими, то пусть вместо них подставит «сильное государство», «патриотизм», «национализм»). Всякая серьезная русская консервативная рефлексия неизбежно затрагивала, обосновывала те или иные члены указанной триады (или отталкивалась от них). Соответственно, представляется, что современные политические новации, связанные с поиском и разработкой идеологии, опирающейся не консервативные ценности, не могут игнорировать специфические особенности и константы традиционного русского консерватизма. Определяться (либо учитывать, либо аргументировано отвергать, либо как минимум объяснять свое отношение к ним и т.д.) в отношении них придется любой серьезной политической силе, претендующей на роль выразителя консервативных умонастроений. Идеологическую родословную игнорировать невозможно.

Диффамация русского консерватизма в либеральной и советской историографии XIX-XX веков была, по сути, диффамацией огромной и значимой части русской истории и культуры, насильственным и вульгарным сведением ее поразительного богатства к предельно узкой и тенденциозной версии, первоначально разработанной в отщепенческих радикальных кружках. Восстановление адекватных представлений о консервативном наследии в политической и культурной сфере существенно видоизменит наши представления о русской истории, а значит, позволит адекватно оценить современность и историческую перспективу.

К сожалению, нынешняя ситуация во многом напоминает ту, которая существовала в Российской империи. Со времени радикально-западнических реформ Петра I российская государственность была отнюдь не консервативной по своей природе. Ее космополитические и западно-ориентированные верхи, в том числе династия Романовых, часто делали все для того, чтобы ограничить и свести на нет как консервативные политические движения, так и деятельность консервативных идеологов и деятелей культуры. В частности, абсолютное большинство в русской печати второй половины XIX века представляли газеты и журналы леворадикального и либерального направлений. Консервативные издания влачили жалкое существование, подвергались диффамации, моральному (и не только!) террору и травле, в том числе на высшем уровне, и, по сути, были маргинализованы. Если сейчас мы изучаем их авторов как великих мыслителей, то в реалиях тогдашней жизни им приходилось крайне тяжко.

Дореволюционная власть апеллировала к русской традиции, русской идентичности лишь тогда, когда имел место цивилизационный вызов, угрожающий самому существованию империи и монархической власти. Например, русский консерватизм окончательно оформляется как течение общественной мысли в огне войны 1812 года, когда на первый план выдвинулись его выдающиеся деятели. Тогда русский консерватизм впервые артикулировал себя, одержал блистательную идейную победу и способствовал грандиозной военной победе над одним из величайших полководцев в мировой истории. Русские консерваторы временно спасли власть в 1905-1907 годах, когда Россия уже погружалась в красную Смуту. Но после того как произошла частичная стабилизация, либеральная бюрократия при пассивном отношении монарха расколола русское консервативное движение и сделала все для его компрометации. В феврале 1917 года государство защищать было уже некому. В какой-то мере нечто подобное произошло и в 1991-м.

Исторический опыт показывает, что парадигма верховной власти, которая обращается к консервативно-патриотическим ценностям лишь в моменты смертельной для нее опасности и, напротив, максимально их ограничивает, а то и подавляет, в относительно спокойные для нее периоды, глубоко порочна и опасна, более того, в определенных условиях чревата социальной и национальной катастрофой. Как правило, для того чтобы такие ценности были актуализированы и востребованы, была необходима угроза революции или большой войны.

Автор(ы):  Аркадий Минаков, доктор исторических наук и профессор ВГУ
Короткая ссылка на новость: http://4pera.ru/~bdzil


Люди, раскачивайте лодку!!!
Яндекс Деньги: 410012088028516 
Сбербанк: 67628013 9043923014


0
баба Настя
Обедамши, зачаталася. Аркадий, спасибо, Вы такой вумный мужчина. А хтой-та там на хвото? Батюшки! Да ня ужто ентот самый, как яго... супостат Буонапарте? У меня тож одна книжка была, кажись аутор - Манфред, дак бывало на гумне так зачитывалась... обожаю вумных мужчин.
Так хто ж культуру-то будя подымать? Минаков, аль Гусёв?
Мне шибко продвинутыи хоментаторы пишуть, шо язык им мой ня нравиться - дык я с етним вовсе не согласная, я баба начитанныя, грамотныя, но токма с культурой не дюжа. А я ведь в ентом совсим не виноватыя..., в Драматическом тятре ни хрена не понимаю, особо "Гамлета", в Хамерном засыпаю, потому и люблю цирк.
Имя Цитировать 0
0
Владимир Семёнович
Цитата

Шут был вор, он воровал минуты,
Грустные минуты тут и там.
Неулыбчив и негромок будто —
Это не положено шутам.
В светлом цирке, между номерами,
Незаметно, тихо, налегке
Появлялся клоун между нами
В шутовском дурацком колпаке.
Зритель наш шутами избалован,
Жаждет смеха он, тряхнув мошной,
И кричит: "Да разве это клоун?
Если клоун — должен быть смешной!"
Вот и мы... Пока мы вслух ворчали:
"Вышел на арену, так смеши!",
Он у нас тем временем печали
Вынимал тихонько из души.
Мы всегда в сомненьи — век двадцатый.
Цирк у нас, конечно, мировой, —
Клоун, правда, слишком мрачноватый.
Невесёлый клоун, не живой.
Ну, а он, как будто в воду канув,
Вдруг при свете, нагло в две руки
Крал тоску из внутренних карманов
Наших душ, одетых в пиджаки.
Мы потом смеялись обалдело,
Хлопали, ладони раздробя.
Он смешного ничего не делал —
Горе наше брал н на себя.
Только балагуря, тараторя,
Всё грустнее становился мим,
Потому что груз чужого горя
По привычке он считал своим.
Тяжелы печали, ощутимы —
Шут сгибался в световом кольце,
Делались всё горше пантомимы
И морщины — глубже на лице.
Но тревоги наши и невзгоды
Он горстями выгребал из нас —
Будто обезболивал нам роды
(А себе защиты не припас).
Мы теперь без боли хохотали,
Весело по нашим временам:
"Ах! Как нас приятно обокрали —
Взяли то, что так мешало нам!"
Время! И разбив себе колени,
Уходил он, думая своё.
Рыжий воцарялся на арене,
Да и за пределами её.
Злое наше вынес добрый гений
За кулисы, вот нам и смешно.
Вдруг весь рой украденных мгновений
В нём сосредоточился в одно.
В сотнях тысяч ламп погасли свечи.
Барабана дробь... и тишина...
Слишком много он взвалил на плечи
Нашего. И сломана спина.
Зрители, и люди между ними,
Думали: "Вот пьяница — упал".
Шут в своей последней пантомиме
Заигрался и переиграл.
Он застыл не где-то, не за морем,
Возле нас, как бы прилёг, устав.
Первый клоун захлебнулся горем.
Просто сил своих не рассчитав.
Я шагал вперёд неутомимо,
Не успев склонить главу над ним.
Этот трюк — уже не пантомима:
Смерть была — царица пантомим.
Этот вор, с коленей срезав путы,
По ночам не угонял коней.
Умер шут, он воровал минуты,
Грустные минуты у людей.
Многие из нас, бахвальства ради,
Не давались: проживём и так!
Шут тогда подкрадывался сзади
Тихо и бесшумно — на руках...
Сгинул, канул он, как ветер сдунул!
Или это шутка чудака?
Только я колпак ему придумал,
Этот клоун был без колпака.

��������: http://otblesk.com/vysotsky/-shut.htm
Имя Цитировать 0
0
Guest
Романовы были либеральными масонами начиная с Петра I. Поэтому Николай II и сдал власть своим братьям масонам во время февральской революции. Только что-то пошло не так. Казнили царя и всю его семью. Не надо было ему связываться с масонами. А патриоты нужны были всегда только в военное время, для мобилизации на войну пушечного мяса...
Имя Цитировать 0


Порталу «Четыре пера» 

требуются 

менеджеры по рекламе. 

Выгодные условия 

сотрудничества. 

Резюме: info@4pera.ru


sm.png